Владимир Войнович: "Очень удобно носить свою совесть в чужом теле"

«Я всегда ожидаю каких-нибудь неприятностей»

Владимир Войнович, писатель, поэт и драматург, выступил в лондонском клубе «Открытая Россия»

Максим Дбар:

— Я с большой радостью и с некоторым волнением хотел бы представить вам нашего сегодняшнего гостя, автора несравненного «Ивана Чонкина» и провидческой «Москвы 2042», писателя Владимира Войновича.

Владимир Войнович:

— Спасибо. С вашего разрешения, я тоже сяду, чтобы мы были в равном положении. Я знаю, перед вами выступают разные крупные политики, и вы привыкли уже к такому. А я хочу просто выступить с творческим отчетом. Он тоже какой-то политики касается, поэтому я хочу заняться сначала саморекламой.

Я написал такую книгу, она недавно вышла в Москве. Тираж был, по нынешним представлениям, довольно приличный. Она уже разошлась быстро, потому что она касается сегодняшних дней каким-то особым образом. Кто-нибудь читал «Малиновый пеликан»? Поднимите руки. Один человек. А вот два. Ну хорошо. Вы можете тогда не слушать.

Я очень много думал с тех пор, как произошли разные события в России, и она стала такой, какая она есть. Я думал-думал, как отразить то, что сейчас происходит в России, и не находил какого-то такого нормального способа. И думаю, здесь должен быть какой-то парадоксальный способ.

Однажды со мной случилась такая история. Пару лет тому назад, может быть, уже три года тому назад, я был в лесу. Пришел домой и вдруг почувствовал, что у меня что-то не в порядке. Я посмотрел в зеркало, а там клещ сидит! Я не знал, как с ним справиться. Мне сказали, что надо маслом его, — я масло прикладывал. Потом водку стал к нему прикладывать — ничего. Не вылезает и все! Было уже поздно. В два часа ночи я разбудил жену и говорю: «Спасай как-нибудь». Она позвонила знакомому врачу. Врач говорит: «Немедленно в больницу, потому что вполне возможно, что он энцефалитный. Будет энцефалит или боррелиоз. И вообще, долгая и мучительная смерть». Жена взяла и позвонила. Приезжают тут же.

Самое главное, что меня удивило, — обычно, когда у кого-то с сердцем что-то нехорошо, говорят: «А что, чего… Горчичники поставьте, ноги в горячую воду опустите…» А если еще и язык заплетается, то говорят, что пьяный, и отсылают в вытрезвитель. А тут — прям сразу, ничего не спрашивая. Сказали только «клещ» — прилетела скорая помощь. Меня посадили в скорую помощь, и я поехал — с этого начинается мой рассказ, а дальше я все выдумал. Потому что я тут описал такого человека. Это от первого лица. Но, если вы будете думать, что человек, который говорит «я», — это я, это не так.

Дальше он едет, поскольку он человек мнительный, в отличие от меня. Ему говорят, что признаки энцефалита, боррелиоза, там, голова свисает на грудь, потом еще что-то, потом тошнота, двоится в глазах. Ему все это кажется — что двоится в глазах и голова свисает. Еще позднее время, он то ли засыпает, то ли просто теряет сознание. То он видит сон какой-то, то просто бред. И едет, едет, едет.

Путешествие оказывается очень долгим. Везут его из загорода в Москву, в институт Склифосовского. Кто-то подсаживается, потому что шоферу скорой помощи надо денег подзаработать, и он работает, туда-сюда возит. Герою, который то в бреду, то во сне, который не знает, где бред, где действительность, встречаются разные люди.

Разные остановки по разным причинам. Вот одна остановка: машина останавливается и стоит долго. Сначала она несется с мигалкой и сиреной, но останавливается, потому что вся дорога перекрыта, потому что должен ехать самый главный человек, который называется Перлигос — первое лицо государства. Значит, перекрыто все движение, уже давно перекрыто где-то далеко за кольцевой дорогой. Говорят, около Можайска хвост колонны этой стоит. И все ждут, когда он проедет. Там есть и одна скорая помощь, и другая, и пожарная машина — где-то что-то горит. Всех остановили, все стоят и ждут. И какая-то полиция гонится за преступником — преступники уехали, а полиция застряла и тоже стоит, ждет.

Там у меня еще есть два персонажа повторяющихся. Вернее, это разные люди, но они все одинаково называются. Один из них — Иван Иванович, а другой — Джонсон-энд-Джонсон, американец. Они принимают разные обличья.

Такой кусок прочту. Они остановились и долго стояли. В конце концов в машине все заснули. А персонаж, который «я», вышел, чтобы прогуляться:

А я пошел дальше вдоль выстроившихся в колонну по одному автомобилей разного вида и назначения. Стояли тут старые «Волги», потрепанные «Жигули», новые «Лады», один «Запорожец» первой конструкции, горбатый, который, как говорили, собак боялся. Но больше было иномарок, всяких «мерседесов», «фольксвагенов», «ягуаров» и прочих. Стыли в общей очереди четыре автозака с надписями на бортах «Узники совести» и грузовики с крытыми кузовами. На их бортах белели трафаретные надписи: «Груз 200», «Груз 300» и «Груз 400». Я уже знал, что «груз 200», или просто «двухсотые», — это убитые, а «трехсотые» — раненые, что же касается «четырехсотых», то, как мне объяснил один информированный прохожий, это наши отважные добровольцы, которые кто в Донецк, кто в Дамаск едут «четырехсотыми», а обратно имеют шанс вернуться «трехсотыми» или «двухсотыми».

«Четырехсотые» были юны, худосочны и прыщавы. Сидевшие в задних рядах выглядывали из-под брезента, протягивали ко мне тонкие руки и, называя меня кто отцом, кто дедом, просили закурить, на что я отвечал, что сам не курю и им не советую, поскольку молодому истощенному и неокрепшему организму никотин может нанести непоправимый вред. За грузовиками стояла еще вереница военных автобусов, в которых ехали герои революции, Гражданской войны, Великой Отечественной, афганской, чеченской, украинской и прочих. В числе героев были 26 бакинских комиссаров, 28 героев-панфиловцев, 38 литовских снайперш в белых колготках и штук 40 распятых мальчиков.

Грузовики и автобусы никто не покидал, зато из других цивильных автомобилей водители и пассажиры повылезали наружу размяться, пописать и покурить. Пассажирами были люди всяких современных профессий: дилеры, менеджеры, провайдеры, промоутеры, девелоперы, риелторы, диджеи, мерчендайзеры и два омбудсмена. Все они разбились на отдельные группки. Приблизившись к одной из этих групп, я услышал, как они громко говорят о первом лице государства. Будучи сильно испорчен прежними обстоятельствами жизни, я ожидал от них чего-нибудь такого критического, и был сильно разочарован тем единодушием, с каким они одобряли все, что он для них сделал, и говорили о любви к нему такими словами, каких, возможно, никогда не слышали от них их невесты и жены, на говоря уж о матерях. Казалось бы, слыша такие слова, я как гражданин должен был только радоваться, но мне, скажу вам честно-пречестно, мне так надоело жить в условиях пылкой и жертвенной любви народа к существующей власти в любом ее виде и так от всего этого тошнит, как если бы меня принудили всю жизнь питаться одной только черной икрой. Я включил фонарик в моем айфоне и пошел, как Диоген, искать Человека. Я имею в виду человека, который обладает человеческим качеством быть хоть иногда, хоть чем-нибудь недовольным. Я шел и каждому встречному задавал один и тот же вопрос: «Крым наш?» Он отвечал: «Наш», и я шел дальше, пока не увидел стоящий в общей веренице машин скромный бежевого цвета микроавтобус с красными дипломатическими номерами и надписью на борту прямо-таки не нашими буквами «State department of the United States of America».

Как я вам уже докладывал, я по-ихнему иногда, когда очень прижмет, немного кумекаю. Поэтому, увидев надпись на автобусе, я сразу понял, что это и есть тот самый пресловутый Госдеп, о котором я так много слышал, точнее, его мобильный филиал. Надо же, прямо на нашей московской улице стоит, и непонятно, как это допускают ФСБ и полиция! Может быть, правду тот псих, выдававший себя за депутата, говорил, что страна наша оккупирована американцами? Тогда и передвижному госдепу в Москве нечего удивляться. Не удивился я и стоявшей к нему очереди мужчин и женщин жалкого вида, все в майках с портретами американского президента, некоторые с американским флагом, а другие с надписями на груди: «I love America», «I love American cookies» («Я люблю американское печенье») и «Obama is great!» («Обама велик!»), но все в одинаковых бейсболках, на которых на каждой по-русски написано: «Иностранный агент». Я было пригорюнился, подумав, что мне такую очередь не выстоять, но тут кто-то меня узнал, шепнул следующему, и по очереди прошел шелест: люди из уст в уста передавали мою фамилию, а потом все повернулись ко мне, стали мне аплодировать и предложили пройти без очереди. Не скрою, все-таки иногда приятно быть узнаваемым. Не только по причине естественного тщеславия, а еще и потому, что, благодаря моей известности и репутации, люди довольно часто оказывают мне всякие полезные знаки внимания, порой даже уступают место в метро. Тем более приятно было внимание моих заведомых единомышленников в том смысле, что я, хотя формально и не считаюсь иностранным агентом, по существу давно им практически являюсь, распространяя провокационные слухи, что там люди живут лучше, чем здесь. Но прежде, чем воспользоваться великодушием стоявших в очереди, я задал им общий вопрос по поводу Крыма, и только после того как они хором ответили: «Не наш!» — я двинулся вперед, и у входа в автобус столкнулся с выходившим из него солидным мужчиной с окладистой седоватой бородой, в старинном демисезонном пальто с мерлушковым воротником. В руке у него была толстая, тяжелая трость с набалдашником в виде собачьего черепа. Лицо его было мокрым, очевидно, от слез. Должно быть, с ним что-то случилось. Мне показалось, что этого человека я где-то видел, то ли живьем, то ли в кино, то ли по телевизору, точно сказать не могу. Я даже хотел с ним поздороваться, но замешкался, не зная, как правильно ему сказать, хеллоу или здрасьте, но он от меня отвернулся, лицо прикрыл свободной от трости рукой и быстро зашагал в сторону заросшего сорной травой пустыря. Мне стало очень любопытно, что он в микроавтобусе делал, кто довел его до слез и почему. Я по старой привычке оглянулся вокруг, не следит ли кто за мной, но ничего не понял, потому что среди этих нежелательных иностранных агентов могли быть и желательные отечественные, которые стоят здесь под видом нежелательных иностранных. Короче говоря, в полном недоумении я быстро юркнул в эту машину. Там, смотрю, тепло, уютно, откуда-то льется тихая музыка, перед низким столиком вроде журнального в мягком кресле сидит высокий человек в оранжевых джинсах и такого же цвета футболке с электронной сигарой во рту и стаканом виски в руке. Такое ощущение, что я где-то его уже видел — весьма частое, надо заметить, у меня ощущение... То ли на каких-то карикатурах сороковых годов прошлого века я видел этого, в оранжевых этих штанах, то ли живьем... Вижу, на правой стороне груди у него бейджик. И имя знакомое: Джонсон энд Джонсон.

— Хеллоу, — говорю ему, — мистер Джонсон энд Джонсон. Хау ар ю тудэй...

— Хай, — отвечает, не вынимая изо рта сигары. — А вы, собственно, кто?

Я назвался, ожидая, что он ахнет, всплеснет руками: «Как же, как же! Какая честь!» А то и признается, что читал в переводе «Зимнее лето». Он, однако, и ухом не повел, но поинтересовался сквозь зубы:

— Хай! Вот ар ю лукинг фор?

В том смысле, что вы, мол, здесь потеряли?

— Да ничего, — говорю, — просто зашел поздороваться и узнать, не найдется ли для меня какой-нибудь работенки.

— Что, — говорит он, — вы имеете в виду?

— Ну вот, — говорю я, — слышал, вы всяким оппозиционерам так называемым, ну тем, которые родину нашу вам продают, ходят на марши предателей, Государственную думу называют Государственной дурой, ругают первое лицо нашего государства и смеются над вторым, вы им вроде за это платите много денег. Ну так, может, и мне что-то подкинете?

Он так насмешливо на меня посмотрел, пожевал кончик сигары, отчего она заискрилась, и затрещала.

— А вам-то, — говорит, — за что? Вы что для нас можете делать?

Темный человек! Ничего про меня не знает! Пришлось объяснять:

— Да что хотите. Могу подрывать основы, наносить урон престижу, ослаблять боевой дух, сеять панику и высмеивать все, что на глаза попадется.

Тут этот двойной Джонсон оживился, сказал, что его можно звать просто Джон и даже виски предложил.

— Вам, — говорит, — с водой или cо льдом?

— Просто виски — говорю, — двойную порцию.

— Хорошо.

Он щелкнул пальцами. Тут же откуда-то появилась черная девушка в белом переднике. Подала мне виски бурбон, больше чем полстакана, соленые фисташки на блюдечке, и, когда повернулась, чтобы уйти, я понял, что передник был единственным предметом ее одеяния. Я произнес тост. Предложил выпить за президента Обаму, за американский госдепартамент и продвижение на восток агрессивного блока НАТО.

Чокнулись. Погрызли орешков.

— А как конкретно вы все это умеете делать? — спросил он.

— Что именно? — спросил я.

— Ну, вот это все, что вы говорили. Подрывать, наносить, ослаблять, высмеивать...

— А вы не знаете? — удивился я. — Так я же писатель-сатирик. Довольно-таки, между прочим, известный, — добавил я на всякий случай.

— А-а, — разочарованно протянул американец, — писатель-сатирик... Только что у меня был ваш коллега. Тоже писатель и тоже сатирик и, пожалуй, поизвестнее вас.

— Кто же это? — спросил я ревниво и, перебирая в уме, никого известней себя не вспомнил.

— Ну, этот... — американец напряг память, — Щедрин.

Мне полегчало.

— Щедрин, — поправляю, — не писатель, а композитор.

— Тогда, — говорит, — не Щедрин, а Салтыков.

— А Салтыков, — говорю, — и того хуже, кинорежиссер. К тому же он к вам прийти не мог, потому что 10 лет как умер.

— Да нет, — махнул американец с досады рукой. — Не Щедрин и не Салтыков, а оба, как говорится, в одной бутылке. Этот ваш... как его?

— Салтыков-Щедрин, что ли? — догадался я и вспомнил того, заплаканного, с кем столкнулся у входа, с мерлушковым воротником на пальто.

— Именно он, — сказал американец, довольный тем, что его наконец поняли. — Ваш писатель-сатирик. Классик.

— Ну да, — говорю, — отрицать не буду, классик. Но он совсем давно умер. Еще давнее, чем режиссер Салтыков.

— Вот, — покачал головой американец, — я тоже думал, что он умер, а он говорит, что, пока Россия остается такой, какая есть, он бессмертен. Я давно заметил, — сказал он, попыхивая сигарой, — что нигде в мире нет столько бессмертных покойников, как в России.

Мне ничего не осталось, как согласиться:

— Да уж, кого-кого, а бессмертных у нас хватает. Почти столько же, сколько еле живых. А еще есть один вечно живой. Лежит в Мавзолее. А что, Салтыков-Щедрин тоже предлагал вам свои услуги?

— Предложил. Сказал, что может написать продолжение города... Этого... Ну, «Сити оф стьюпидити».

— Продолжение «Истории одного города»? И вы отказались? — вскричал я в возмущении.

— Нет, мы не отказались, но я посадил его перед телевизором, поставил DVD с записью заседаний вашей думы и говорю: «Вот вам ваше Сити оф стьюпидити».

— Представляю, — сказал я, — представляю себе, как Михаил Евграфович плевался.

— Что вы! — сказал американец. — Он сначала очень смеялся. А потом плакал. Очень сильно плакал. Признался, что никакого гонорара не заслужил. Вы, говорит, не тратьте зря деньги ваших налогоплательщиков. Не нанимайте иностранных агентов. Не боритесь с этой властью. Они без вашей помощи сделают сами больше, чем вы хотите. Подорвут основы, нанесут ущерб престижу, ослабят боеспособность, все разворуют и выставят сами себя и всю страну в таком смешном виде, в каком это недоступно никакому гению нашего жанра. Ни Свифту, ни Гоголю, ни даже мне. Я столько лет, говорит, потратил на то, чтобы довести до совершенства свое сатирическое мастерство, и многие люди до сих пор считают меня великим писателем. Но какой я великий на фоне этих людей? Что такое, — сказал он, — город Глупов? Жалкая пародия на то, что они делают сегодня. Я придумал градоначальника Органчика, я представил себе глуповцев, которые головами тяпаются и щуку с колокольным звоном хоронят, но такого, чтобы царь летал в голове журавлиного клина, для такой выдумки я слишком, слишком бездарен, сказал он и расплакался пуще прежнего. Я хотел ему дать немного денег хотя бы на метро, но он лишь рукой махнул и убежал.

Мы помолчали. Я допил виски. Джон спросил:

— Вам добавить?

Я сказал:

— Нет, спасибо.

И посмотрел на него вопросительно.

Он пожал плечами и, разведя руками, пробормотал:

— Я очень себя извиняю, но у нас сейчас такой бюджетный дефицит, такой внешний долг... I'm sorry.

Я понял, что это вежливый отказ, и огорчился, но обиделся не на американцев, а на депутатов Государственной думы, на высших чиновников нашего государства, церковных иерархов, которые так себя ведут, такие идеи рождают, такие речи произносят, что сатирику ничего не остается, кроме, в лучшем случае, жалкого копирования. Такие у них фантазии, что куда мне с моими доморощенными потугами. А врагам существующего режима или нашим иностранным агентам и вовсе делать нечего. Разве что сидеть, потирать руки и радоваться, что все за них делается. И сожалеть лишь о том, что грантов им не дают.

Я уже взялся за ручку двери, когда этот Даблджонсон остановил меня междометием.

— Эй! — позвал он. — Мистер... мистер...

— Смородин, — подсказал я.

— Да, мистер Сымордин. Вот я хочу спросить вам один вопрос. А вы не хотел бы совершить в вашей стране революция?

— Что? — говорю. — Революцию? Это в каком же смысле?

— Революция, это когда много люди выходят на улицу, жгут покрышки, бьют стекла, бросают коктейл Молотов.

— Да, знаю, знаю, видел по телевизору. А при чем тут — я хотел бы или не хотел?

— Если бы вы захотел произвести и возглавить в вашей стране революция, мы вам поможем. Мы сами не можем вмешать себя в ваши внутренние дела, но если вы будете произвести революция, мы будем вам охотно помочь сзади.

Не могу передать, какая буря поднялась в моей душе! Мне сразу стало и жарко, и холодно, и пот выступил на ушах. Я сел на стул и попросил налить мне еще бурбону. Он налил полстакана. Я выпил залпом и на всякий случай спросил определенно:

— Вы хотите, чтобы я устроил в своей стране революцию?

— Но мы вам будем заплатить.

— Но вы же понимаете, что я не по этому делу. Я не революционер. Я могу только словами... бла-бла-бла, и ничего больше.

— Напрасно скромничаете. У вас еще недавно за, как вы говорите, бла-бла-бла большие сроки давали, и есть надежда, что скоро опять будут давать.

— Это все возможно, — согласился я. — У нас слово ценят. У нас за слово иногда даже убивают. Но революция в своей стране... Нет уж, вы меня на такое дело не подбивайте.

— Но мы вам будем очень хорошо заплатить.

Я предполагал, что не соглашусь ни за какие деньги, но все же поинтересовался — из чистого любопытства:

— Сколько?

У него на столе была стопочка квадратных листков бумаги для заметок. Он взял один листок, написал число и показал мне. Ух ты! Я аж присвистнул от изумления. Но все же уточняю осторожно:

— Это в деревянных или в зеленых?

Он усмехнулся.

— В любых, какие вам нравятся.

Если б вы видели эту сумму, у вас бы тоже голова закружилась. Я думаю, что если такие деньги предложить любому из наших патриотов, хоть Семигудилову, хоть Полканову, да хоть Буги-Вугину, они бы согласились немедля.

Я решил уточнить: а какую, мол, вам революцию — розовую, оранжевую... или? Джон сказал: любого цвета, лишь бы была настоящая, с баррикадами, булыжниками, покрышками и коктейлями Молотова.

— Хорошо, — говорю, — в принципе, я не против. Но с кем революцию делать? Я, конечно, и один могу выйти...

Джон поморщился.

— Один, — заметил он, — это не революция, а одиночный пикет. Вы должны вывести на улицу не себя одного, а весь русский народ.

— Ха, — говорю, — легко сказать народ. А где я его возьму?

— Как где возьмете? У вас в стране сто сорок шесть миллионов. Если хотя бы половину вывести на площадь...

— Так это ж, — говорю, — не народ, а население. Оно на площадь не выходит. Оно когда не на работе, дома сидит, пьет водку и таращится в телеящик.

— У вас в соседней стране такое же население.

— Там не население. Там народ. Он чуть что, на майдан выходит и свергает неугодных правителей. У них, ненормальных, одного человека убьют, так они всем народом волнуются.

— А у вас?

— А у нас волнуются только сетевые хомячки. Надевают белые ленточки, гуляют, улыбаются друг другу и надеются, что власть от их улыбок немедленно рухнет. А чтоб население стало народом, чтобы зашевелилось, возмутилось, его надо очень сильно разозлить или обидеть.

— Вот и займитесь этим. Вы же умеете и злить, и обижать, как я слышал.

Ага, все-таки слышал! А делал вид, будто не знает, кто я такой. Ладно, сделаем вид, что я проговорки не заметил. Объясняю, что талант мой не столь универсален, как ему, может быть, кажется.

— Злить и обижать я умею не всех. Власть имущих сколько угодно, но народ, это уж, извините, для меня святое.

— Но я же вас прошу сердить не народ, а население. А когда оно станет народом, тогда и без вас рассердится.

Я не мог не признать, что логика в словах Джонсона энд Джонсона есть. И она мне, когда я еще раз взглянул на написанные им цифры, показалась достаточно убедительной.

Мы ударили по рукам, составили протокол о намерениях, и Двойной Джонсон предложил выпить за успех двойное виски. Что мы и сделали. После чего я попросил выплатить мне аванс. Он сказал, что аванс они не дают, а оплачивают всю работу аккордно после ее завершения. Это мне не понравилось. Мои издатели обычно не любят слово «аванс», считая его каким-то не нашим. Всегда предлагают вместо аванса роялти, то есть проценты, которые я получу потом с каждого проданного экземпляра. Но я-то знаю, что потом, когда спрошу про роялти, они мой вопрос пропустят мимо ушей и сделают вид, будто слово «роялти» тоже им кажется чужеродным.

Я вам один кусок прочитал, а теперь я вам прочту еще один. Этот человек вышел из этого самого с мыслью о будущей революции, возвращается в машину скорой помощи. Но там пробка все еще и машины стоят, и все в скорой помощи: водитель, медсестра, жена рассказчика, все спят. И он тоже начал засыпать, но потом вдруг почувствовал, что что-то происходит и другие люди почувствовали. Как я уже сказал, пробка все еще там, вереница машин до Можайска, а, может быть, и до Смоленска. И тут вдруг что-то происходит, и водитель включает зажигание:

Один за другим заурчали моторы и вспыхнули фары. И только после этого, напрягши зрение, я что-то увидел. Увидел, что там, на Кутузовском проспекте, в самом его начале, то есть в конце, где тонким пунктиром светится полоса МКАДа, появилась россыпь летящих в нашу сторону синих огоньков. Как будто стеклянные бусы кто-то щедро швырнул на дорогу. Огоньки приближались с огромной скоростью и с нарастающим шумом, и в конце концов я увидел необыкновенный, как называется красивым французским словом, кортеж. Впереди, рассыпавшись по всей ширине Кутузовского проспекта, размашистым журавлиным клином летели сорок (несмотря на огромную скорость, я успел сосчитать) мотоциклистов, все с ослепительно сверкающими синими, красными, еще и зелеными мигалками, отчего все вокруг — дома, машины, лица стоявших у края проезжей части пешеходов — засверкало невообразимыми переливами цветов. За мотоциклистами шли цугом два черных «Кадиллака», за «Кадиллаками» два «Мерседеса», все тоже с мигалками, а за ними он, чудный всадник на трехколесном мотоциклете, в костюме из розовых перьев, в шлеме с очками и с клювом заместо носа, длинным, как у пеликана. Но поскольку перья, и шлем, и клюв отражали вспышки всех этих сине-красно-зеленых мигалок, то весь всадник был похож на сказочную жар-птицу.

— Ой, красота-то какая! — от всей души завопила Зинуля.

А Паша, руки раскинув, ту же самую мысль выразил другими словами с упоминанием матери. Он же сообразил вовремя выхватить свой мобильник и теперь снимал на видео это великое зрелище.

За жар-пеликаном, соблюдая дистанцию, несся реанимобиль человеческий, за ним ветеринарная скорая помощь, затем инкассаторская машина — бронированный микроавтобус, полицейский броневик на восьми колесах, а за броневиком опять мотоциклисты, еще сорок штук. Когда они проносились мимо, Паша нажал на клаксон, и все стоявшие в пробке автомобили одновременно загудели, все скопившиеся у края дороги пешеходы заулюлюкали и стали показывать трехколесному мотоциклисту палец. Но он, видимо, звуковые сигналы понял как приветственные, а в не очень ясном освещении принял средний палец за большой, и на ходу помахал всем нам рукою в белой перчатке. Я ему тоже помахал — отдельно, и мне почему-то показалось, что он этот мой жест заметил.

Наконец-то нам дали зеленый свет, полицейский перед нашей машиной взмахнул своей палкой, и все машины вместе с нашей, как застоявшиеся кони, рванули вперед. Нас тут же обошли и со страшным ревом понеслись к месту своего назначения пожарные машины, но в этом, кажется, не было уже большого смысла, ибо супермаркет неспешно догорал, и ветер раздувал отдельные головешки.

«...»

Конечно, весь этот проезд произвел на меня сильное впечатление. Хотя его пышностью я был все-таки покороблен. Я подумал и поделился мыслями со спутниками; ну зачем он носится по Москве с этими мотоциклистами, «Кадиллаками», «Мерседесами» и броневиками? Сколько ж это все может стоить, сколько всего хорошего можно на эти деньги построить, детей сколько вылечить?

— Ну как же-с, — отозвался знакомый голос. Я обернулся на голос и увидел Ивана Ивановича (это мистическая фигура, которая появляется время от времени), который сидел в темном углу, зажав удочку между коленями. — Как же-с, — повторил он. — Это же первое лицо государства. Мотоциклетный эскорт ему полагается для почета, «Кадиллак» для шика, броневик для охраны, «Мерседес» для обслуги...

— А реанимобиль? — спросил я.

— Это и ежу ясно, — укоризненно усмехнулся Иван Иванович. — Мало ли в дороге что может случиться. ДТП, инфаркт, инсульт, аппендицит, теракт. Надо же сразу что-то делать. Это же не мы с вами. С нами, если что случилось, ну и ладно. А что будет, если с ним то же самое приключится?

Я задумался: что же будет и будет ли что-нибудь? А на свое недоумение по поводу наличия среди машин сопровождения ветеринарной службы получил не вполне внятное разъяснение, что Первое лицо, работая с дикими животными, достигло такого совершенства в искусстве перевоплощения, что само отчасти является диким животным. И что порой для оказания ему полноценной медицинской помощи требуется консультация ветеринара.

— Ну хорошо, — сказал я, — ладно, это я понял. А инкассаторская машина зачем?

И на этот вопрос получил понятное объяснение. У первого лица государства личных расходов практически нет. Жилье, еда, одежда, транспорт — все, как говорят американцы, free of charge. Все бесплатно, а зарплату куда девать? Вот он ее откладывал, а теперь накопленное дома хранить опасается. Тем более что у него всяких домов там и сям столько, что забудешь, в котором хранишь.

— Но зачем же дома хранить? — возразил я. — Есть же Сбербанк, ВТБ.

— Наши банки? — переспросил Иван Иванович и громко рассмеялся: — Ха-ха-ха-ха.

Я сказал:

— Если наши банки для вас ха-ха-ха-ха, то есть, к примеру же, например, офшоры.

Тут Иван Иванович не сдержался:

— Вы что? Какие там офшоры? А санкции?

— А, санкции, да. Про санкции я как-то и не подумал.

— Эгоист, потому и не подумал, — попенял мне Иван Иванович. — Вас санкции не касаются, а на тех, кого касаются, вам, как я вижу, наплевать.

— Ну почему же наплевать, — возразил я. — Я очень за них переживаю, но для таких людей, как наш Перлигос, открыты любые самые надежные банки. Американский, немецкий, швейцарский.

— Эх! — вздохнул Иван Иванович. Тяжело вздохнул, непритворно. — Все-таки правда, наивный вы человек. Это не банки, а морозильники. Вклады наших олигархов замораживают. А уж если попадутся деньги нашего Перлигоса, их они из своих хранилищ и вовсе не выпустят. Воспользуются случаем. Будут шантажировать, потребуют вернуть Крым, или подать в отставку, или еще чего. Так что, молодой человек (это меня он так назвал), не все так просто, как кажется.

Я вам забыл сказать, что Перлигос — он человек такой непонятный, загадочный. Люди не очень понимают, чем он занимается. Он время от времени пропадает куда-то, отсутствует, потом выясняется. Он один раз пропал, оказывается, он заботится о сохранении всякой дикой природы и диких животных: тигров, леопардов, диких птиц всяких, но особенно печется о малиновых пеликанах.

Дело в том, что малиновые пеликаны — это уже совершенно вымерший вид птиц, осталось только две пары, они существуют где-то на острове Лебяжий, который примыкает к Крыму и относится к Крыму административно.

Когда киевская хунта там правила, то они все запустили. Эти пеликаны совсем вымерли, остались только два. Но даже те два, которые остались, они еще яйца несут, а высиживать их уже не хотят

А поскольку это страна, где никто ничего не делает, всем должен управлять сам Перлигос. Поэтому он сам высиживает яйца — он едет и где-то высиживает эти яйца. И вот в этом рассказе герой едет, пытается устроить революцию, а потом выясняется, что совершать революцию можно только с разрешения министерства иностранных дел и министерства внутренних дел, вот поэтому ничего не получается.

Потом его в конце концов приглашает сам Перлигос, который настолько вжился в образ, что у него действительно уже и клюв большой появился, и крылья. Перлигос сидит за столом и вот так странно выглядит, у них с главным героем разговор. Перлигос говорит: «Вот вы революцию хотите?» Главный герой говорит, что хочет.

«Да, — говорит Перлигос, — я тоже. Я согласен, что революция нужна. Но дело в том, что для того, чтобы революцию совершить, нужно людей разозлить очень сильно и обидеть. Только тогда они совершают революцию. Поскольку народу у нас не обидчивый, не злой с ними все равно ничего не получается». А мой герой говорит: «А я бы попробовал».

Перлигос говорит: «Ну, вы понимаете, что для этого я должен передать вам бразды правления, чтобы вы могли с этим справиться». Герой говорит: «Ну, давайте». Перлигос: «Но вы понимаете, что управлять государством — это дело очень сложное?» Герой: «Нет, ерунда, в нашем государство уже кто ни управлял — и сифилитик, и параноик — ничего, справились».

И Перлигос передает Герою бразды правления, и персонаж, который «я», собирает Государственную думу и говорит, что «на самом деле я вас всех понял, вы все хотите совершить революцию, поэтому издаете такие законы».

Ему отвечают: «Но вы тоже не понимаете! Дело в том, что людей надо разозлить и обидеть, а без этого никак не получится». Кто-то говорит: «А вот мы, допустим, понизили пенсии… Нет, не получается, люди и так готовы жить. Повысили цены, повысили налоги — да ничего». — «Ну, а вот вы, министр внутренних дел, вы что сделали?» А он говорит: «Ну делаем, ну все делаем! Вот, например, слышали, какого-то человека изнасиловали бутылкой? А там есть еще и черенком от лопаты». — «И что? И это не вызвало возмущения?» — «Ну, у того, с кем это сделали, — конечно, он возмутился, ну и еще несколько родственников, и все...»

И тогда герою приходит блестящая идея: «Надо черенки всем вставить, тогда, может быть, народ обидится». И издает такое постановление, указ президента: пройти черенкование. А он не знает в бреду это или на самом деле.

Он дальше едет на «cкорой помощи» и вдруг видит: огромные толпы бегут. И он решил, что они уже хотят все смести и он будет первой жертвой, его разорвут на части, он думает, что раз такое дело, готов пожертвовать собой, но вспоминает, что был такой политический деятель, который переоделся в критический момент в женское платье, поэтому главный герой спросил, нет ли у медсестры лишнего платья. А она говорит: «Да нет, я уже сейчас в джинсах хожу». А потом, он понимает, что эти люди бегут для того, чтобы занять очередь и пройти это черенкование. Они даже выстроились в огромные очереди, и все стоят, опять никакой революции нет.

Потом они подъезжают к институту Склифосовского, и он наконец-то пришел в себя, никакого бреда, думает: «Какая чушь снилась!», идет к врачам, а они спрашивают: «А что у вас? Клещ? Да, — говорят, — забудьте про него, он сам вылезет, он сдохнет и с гноем вместе выйдет». — «Не, ну как же, мне говорили, что…» — «Да нет, сейчас нет энцефалитных клещей. Ну, давайте вытащим». Вытащили клеща, замазали зеленкой, и он успокоенный идет.

А он договорился с Перлигосом, что Перлигос куда-нибудь улетит, и там он сможет свить гнездо, и он даже пару миллиардов из тех, что накопил, ему отдаст, лишь бы он улетел. И тут он понимает, что все это был сон, что все это была чушь, ничего общего с реальностью не имело, что это все под воздействием всего того, что его мучило. И они с женой покидают клинику.

И я вам прочту последнюю сцену:

Выбрались на Сухаревку, и там по Садовому кольцу бодро зашагали в сторону Красных Ворот.

Был чудесный рассвет бабьего лета. Солнце не вышло еще из-за домов, но лучи его уже позолотили шпили высоток и купола церквей. Держа жену за руку, я шел навстречу восходящему солнцу и улыбался. Почему-то вспоминалась строка из песни: «Холодок бежит за ворот…» А навстречу мне и попутно со мной двигалось огромное количество людей, молодых, свежих, полных сил, жизнерадостных и улыбающихся так же, как я. Они шли, каждый по своим делам, расправив плечи и выпрямив спины. У них была такая стать, как будто у всех у них изнутри их осанку держал какой-то невидимый стержень. Я чувствовал себя счастливым человеком, может быть, оттого, что мой клещ оказался не энцефалитным, и оттого, что вообще его больше нет. А впрочем, дело было даже не в клеще, а в тех фантастических видениях, косвенной причиной которых он был. Видениях, которые терзали меня всю ночь, в тех снах, которые мне приснились, в том бреде, который прибредился, и в той реальности, что путалась между бредом и сном. Я шел и думал, какая странная вещь человеческое сознание, какие только картины его не посещают. Они бывают настолько осязаемы физически, что даже совсем нормальному человеку, без каких бы то ни было психических отклонений, бывает трудно и почти невозможно отличить то, что приснилось, привиделось, вообразилось, от того, что было на самом деле.

Мои размышления были неожиданно прерваны тем, что я услышал вверху какой-то стрекот. Я запрокинул голову и увидел, что в бледном рассветном небе, прямо надо мной, вытянув длинный клюв и лениво взмахивая крыльями, держал курс на восток крупный малиновый пеликан, сопровождаемый по бокам двумя вертолетами «Ка-52» Военно-воздушных сил Российской Федерации. А сзади кильватерной колонной, не сильно отставая один от другого, тянулись вертолеты охраны, санитарный, ветеринарный и инкассаторский.

Спасибо!

Вопрос из зала:

— Меня зовут Игорь Канонко, профессиональный украинский эмигрант. У меня для вас целый список вопросов, но я выбрал из них два. Первый: чувствуете ли вы себя Салтыковым-Щедриным из романа, который вы только что прочитали? А второй вопрос чуть более серьезный: были ли у вас и есть ли сейчас моральные авторитеты? Где угодно, но, если это люди из России, то особенно интересно.

Владимир Войнович:

— Я себя чувствую Владимиром Войновичем, а не Салтыковым-Щедриным, а моральные авторитеты, конечно есть, просто дело в том, что…

Вы знаете, как сказал Бертольт Брехт, несчастна та страна, которая нуждается в героях. Поэтому, когда у нас бывают такие очень высокие моральные авторитеты…

Был моральный авторитет Андрей Дмитриевич Сахаров. В то время люди часто говорили: «Сахаров — наша совесть», а я как-то подумал однажды и написал «очень удобно носить свою совесть в чужом теле». У нас все время ищут какие-то моральные авторитеты.

Есть люди, которых я уважаю, но вот так, как у нас любят, создавать кумиров, а потом, когда присмотришься и начинаешь видеть... Короче говоря, есть люди, которых я уважаю, и есть люди, которых вы уважаете, но вот есть ли какой-то моральный авторитет в высоком смысле у меня сейчас из ныне живущих, я не могу сказать.

Вопрос из зала:

— Вот мне интересно, что теперь, после выборов Дональда Трампа будет предлагать вам сделать Джонсон и Джонсон?

Владимир Войнович:

— После выборов Трампа? Ну, я все-таки как-то больше думаю о выборах в другой стране, хотя меньше волнует, поскольку всегда известен результат. Перед выборами Трампа, кстати, была такая шутка, что американцы такие тупые, что все еще не знают, кто именно будет у них президентом. А они, как оказалось, даже слишком не знали.

Вопрос из зала:

— Как вы думаете, когда и почему народ, который вышел на баррикады в 90-е, превратился в население?

Владимир Войнович:

— Мне всегда вспоминаются строки Некрасова:

Ты проснешься ль, исполненный сил,

Иль, судеб повинуясь закону,

Все, что мог, ты уже совершил,

Создал песню, подобную стону,

И духовно навеки почил?

В 1991 году народ как-то воспрял, но вся энергия ушла на то, чтобы свалить памятник Дзержинского. Памятник свалили — решили, что теперь все в порядке, и пошли спать. И проспали все, что завоевали

Вопрос из зала:

— Кто ваш читатель сейчас, как он изменился со времен «Ивана Чонкина». Кто будет читать вашу новую книгу?

Владимир Войнович:

— Я вижу иногда этих читателей, потому что я иногда выступаю в книжных магазинах. Вот ярмарка была, и сейчас буду выступать. Наверное, читатель меняется.

Сатирика, сатиру люди любят читать особенно тогда, когда над сатириком висит дамоклов меч, тогда это бывает интереснее.

В советское время, когда «Иван Чонкин» ходил по рукам, его читали.

Чтобы читать «Чонкина», нужно было и самому чем-то рисковать, особенно, если передавать его из рук в руки.

Это особые читатели, тогда было особое отношение к читателю. Я писал, моя рукопись ходила по рукам. Если я сейчас печатаю книгу, я рассчитываю, что мне заплатят гонорар какой-то. Тогда я не рассчитывал на это, я рассчитывал только на неприятности. Читатель тоже рассчитывал на неприятности, и все читали с тем большим интересом, и это даже было в то время, когда самиздат был. Бабушка какая-то, которая хотела внука приучить к чтению, а он никак не хотел, она перепечатала «Войну и мир» и давала ему как самиздат. Теперь все доступно, риска такого большого нет, но это дело понемногу исправляется, так?

Меня недавно спросили: люди теряют интерес к чтению, что надо делать, чтобы опять привлечь? Я говорю: надо запретить книги и все будет в порядке.

Вот я перед вами выступаю, вот вы реагируете, смеетесь, я понимаю: вот мои читатели. Я представляю себе читателя как человека образованного, трезво мыслящего и не чуждого чувству юмора.

Вопрос из зала:

— Меня зовут Ирина Демченко. Книга, которую вы нам сегодня читали, она довольная едкая. Вы не ожидаете неприятностей из-за того, что там написано?

Владимир Войнович:

— Я всегда ожидаю каких-нибудь неприятностей, но у меня уже судьба такая. У меня уже выхода нет. Если раньше я писал какие-то книжки, после которых наступали реальные неприятности, то теперь мне терять немного, как говорят, мои 84 года у меня никто не отнимет.

Вопрос из зала:

— Это большая честь — вас видеть и слышать. Я хотел бы передать привет от своего отца, капитана в отставке, для которого «Иван Чонкин» — настольная книга. Я ему сегодня позвонил — он не поверил, что я сегодня с вами увижусь.

Владимир Войнович:

— Передайте ему привет.

Продолжение вопроса:

— Видно он тоже не поверил, что сатирики в Советском Союзе или в России доживают до 84 лет.

Владимир Войнович:

— Да, по недосмотру.

Продолжение вопроса:

— Был такой перестроечный тост: «За успех нашего безнадежного дела!» Нет ощущения, что зря это все, или для вас как для писателя, процесс важнее результата? Если бы вы могли как-то спроецировать, что бы делали сейчас такие люди, как Галич, Высоцкий, окажись они в этой гнетущей атмосфере?

Владимир Войнович:

— Когда-то этот тост был очень популярным: «За успех нашего безнадежного дела». Мы когда-то в 1991 или 1992 году отмечали день рождения Галины Васильевны Старовойтовой. Сидели за столом, какая-то компания, кто-то сказал и все запротестовали: «Нет, этот тост устарел».

К сожалению, он не устарел, у меня нет ощущения, что не надо ничего делать, нет. Когда спрашивают совет, я всегда говорю, надо по своему характеру. Если вы хотите тихо жить — и живите себе тихо. А если у вас такой характер, что вы просто не можете тихо жить, в вас зреет какой-то протест, то тоже себе не отказывайте.

Мне нравится эта формула: «Делай, что должен и будь, что будет» или «Я знал это в другом виде», и «Не думай о последствиях», поскольку моя профессия, если ей занимаешься честно, то она всегда связана с риском.

В советское время, когда я начинал писать «Чонкина», я был вполне благополучным писателем, но моя карьера была в самом начале. Я начал писать «Чонкина» и думал, что я его просто напечатаю и все. Но чем дальше я писал, тем больше я начинал понимать, что вряд ли он будет напечатан. Я начал понимать, что если книга попадет в руки кому-то, то вообще будет очень плохо, но я уже не мог остановиться. Это меня увлекло, а другого человека влечет к чему-то, и поэтому кому-то советовать, как себя вести, просто невозможно. Поэтому все равно надо делать то, что считаешь нужным, и когда-нибудь что-нибудь будет.

Еще в советское время многие люди думали, что советская власть никогда не кончится и что это совершенно безнадежно. Я тут хочу похвастаться, тут сидит одна свидетельница моего одного предсказания, примерно в 1982 году мы с ней заспорили. Я сказал: «Через 5 лет в Советском Союзе произойдут радикальные перемены». — «Да никогда в жизни это не произойдет! Давай поспорим?» — «Давай, — я говорю, — А что ты ставишь?» — «А я, — говорит, — свой дом ставлю». — «Ну, хорошо!»

Вот так вот мы с ней поспорили. Это был 1982 год, через три года пришел Горбачев. Сначала ничего не случилось, но и через пять лет тоже ничего не было. Я тебе отдал 10 фунтов, но, поскольку радикальные перемены произошли, ты должна мне отдать свой дом или платить мне аренду!

Это я к чему хочу сказать? Что самое невероятное случается, нужно просто делать, что считаешь нужным. Если думаешь, что есть какие-то гражданские чувства, то надо их удовлетворять как-то, но при этом понимать с кем имеешь дело.

Про Галича и Высоцкого: они бы делали то же самое, темы для них есть и сейчас. Где-то я прочел недавно, что они были хороши для того времени, а сейчас они бы не подошли. Нет, были бы, но разница между Галичем и Высоцким в том, что Галич был диссидентом, а Высоцкий все-таки не был, это ему приписывают. Жизнь у Высоцкого драматическая и трагически закончилась, но он не был так неприемлем для власти. Причем очень многие люди, даже из ЦК и Политбюро, его любили и сами тайком его слушали.

Вопрос из зала:

— А не могли бы вы сейчас включить свой провидческий талант и сказать, чего нам вообще ожидать в ближайшие пять лет?

Владимир Войнович:

— А давайте опять поспорим на то же самое? Нет?

Я думаю, что сейчас мы опять находимся в такой же ситуации, потому что политика российская — это политика маятника. Начиная с давних времен, с Николая I, когда должна была неизбежно последовать либерализация, что и последовало, — пришел либеральный царь, за что его и убили. Периоды эти бывают долгие, и после Ленина-Сталина, естественно, наступил период оттепели. После Брежнева-Андропова-Черненко — наступила перестройка.

Сейчас власть совершает столько глупостей, сейчас ситуация уже настолько ухудшилась по сравнению с тем, что было три года назад!

Три года назад все было еще более или менее. Мне не нравилось, что конституция под одного человека подделана, что ему увеличивают сроки. Я считал, что это обязательно приведет к чему-то плохому. Большинство людей это не осознает и охотно отдают власть человеку. Вот было более или менее, нефть текла, продавалась, в Москве «Мерседесов» больше, чем в Берлине.

И тут началось — с Олимпиады, между прочим. Очень многие говорили, что Олимпиада провалится, но вдруг — полный триумф. Но дело в том, что автор триумфа обычно пьянеет от этого. И вот такой триумф, с Олимпиадой так все потрясающе получилось. А потом — Крым, и опять замечательно, пришли зеленые человечки, и все — «Крым наш».

Еще Грузия, но Грузия для российского народа прошла незаметно, она не стала таким событием. А вот Украина, Донбасс, этот проект «Новороссия» — тут уже совершены такие действия, что ситуация ухудшилась, нефть рухнула, и отношения людей внутри страны разделились, и отношения с Западом просто ужасные — придется все это исправлять будущему поколению этих вождей.

Как только кончится власть сегодняшняя, наступит новая перестройка, я могу на это дом поставить. Правда, у меня его нет. Ну, твой поставлю.

А вот потом что? Это уже трудно сказать, потому что потом возникнет очень сложная ситуация.

Первое движение будет в сторону либерализации — надо исправлять все, что происходит сегодня

Во всем окажется виноват этот Перлигос, скажут, что это он, а мы ни при чем, мы ничего не могли сделать. В такие периоды ослабляются все эти государственные скрепы, как сейчас говорят, оживляются всякие центробежные силы и может быть все, вплоть до распада страны.

Вопрос из зала:

— Как показывает история России, всегда все смотрят на батюшку-царя, как будто это самая главная фигура, которая определяет будущее. Как в этой ситуации быть? Будет новый батюшка-царь? В обществе, когда к власти не приходят умные, образованные люди, а приходят, как правило, те, кто удовлетворяет большинство. Как гарантировать, что следующий батюшка-царь не будет таким же, как этот?

Владимир Войнович:

— Дело в том, что все-таки Россия сделала первый шаг к свободе и демократии. Свобода для большинства людей еще существует — свобода передвижения и даже частичная свобода слова, потому что все-таки можно что-то говорить. Есть всякие «Эхо-Москвы», есть телеканал «Дождь», есть «Новая газета».

Честно говоря, я думал, что эту книгу «Малиновый пеликан» никто не напечатает, а я ее напечатал, и мне пока что еще ничего не сделали. Надеюсь, и дальше обойдется. Но она — острая, правда, вы согласны? А вот демократии уже нет совсем, потому что выборы — уже по точно намеченному властью плану. В выборы я вообще не верю, если кто-то меня спросит, хотя я кого-то поддержал — тех, кто верил, — а сам не верил и не ходил на эти выборы.

У наших оппозиционеров была надежда, что они несколько человек изберут, создадут какую-то фракцию в Думе. Я был уверен, что не изберут столько человек, чтобы создать фракцию. А если бы она и была, то власть все равно бы нашла, что этому противопоставить, все равно большинство у власти в руках.

Я думаю, что второй шаг будет сделан, и когда-нибудь мы остановимся. Дело в том, что Россия все эти 70 лет — возьму советское время — шла «своим путем». Потом вроде бы вступили на правильный путь и опять стали говорить о том, что у России особый путь. И опять встали примерно на те же рельсы и поехали примерно в ту же сторону.

Но все таки какие-то люди ездят за границу. Смотрят на то, что, например, в Лондоне, люди живут не так, даже ездят не по той стороне. Сторону можно оставить, но чему-то стоит поучиться. Я думаю, что такое мнение как-то распространяется, что есть какой-то нормальный способ существования.

Вопрос из зала:

— Здравствуйте, меня зовут Лариса Ирина. В 70-е–80-е годы культура играла огромную роль, фактически все диссидентское движение вокруг книжек группировалось. А сейчас какую роль играют писатели и играют ли? Прислушиваются ли? Есть ли ощущение, что вы как-то раскачиваете лодку или играете какую-то роль в подготовке этой будущей перестройки, или такого ощущения больше нет?

Владимир Войнович:

— Лодку раскачивает только Дима Быков, правда, при этом он предупреждает, что ее раскачивать нельзя, потому что крысу тошнит.

Нет, сейчас писатель не играет такую роль, по той же причине: писатели в Советском Союзе какие-то признаки героизма должны были проявлять, во всяком случае, какая-то группа.

Были «властители дум». Искали их среди писателей. Потому что писатель имеет дело со словом. Они были немножко свободнее, чем другие люди, иногда можно было между строк что-то сказать. Писатели казались людям более независимыми. Поэтому со всякими бедами шли к ним, обращались за помощью.

Сейчас этого нет. Сейчас литература не играет такой роли, и это, уже выходя за рамки, не ваш вопрос. Когда к литературе такое благоговейное отношение, тогда есть благодатная почва для роста писателя. Вот как на Западе, когда говорят: «Ну что такое литература? Это просто вид развлечения!» Тогда остаются писатели, которые пишут для развлечения, а вот этого духа нет, нет почвы, на которой вырастают «властители дум». Извините за многословие.

Вопрос из зала:

— Вы сказали, что за три года изменилось что-то в этой стране. Видимо, что-то важное? Но выражаясь вашей терминологией, с точки зрения черенка, ничего не изменилось.

Владимир Войнович:

— Не изменилось. Значит, нужно принимать какие-то более суровые меры. К сожалению, народ терпелив.

Но иногда что-то происходит. Например, в 1991 году все-таки что-то произошло и что-то задело людей, и они вышли и отстояли. Ненадолго, правда. Очевидно, что-то будет.

Я не думаю, что в России произойдет какая-то спонтанная революция. Революция была священной коровой советской пропаганды, а сейчас все очень боятся и говорят, что «только бы не революция».

И на революцию никакой надежды нет, потому что никаких сил революционных нет, революционной ситуации нет. Но какая-то ситуация, которая возбудит людей, она наступит, когда сменится эта власть.

Это перерастет в общественный подъем.

Вопрос из зала:

— Безусловное ли благо демократия?

Владимир Войнович:

— До сих пор, мне кажется, безусловное. Сейчас американцы засомневались, а вообще-то демократия есть демократия. Черчиллю приписывают слова, что демократия несовершенна, но она лучше всего остального.

Я за Путина с самого начала не голосовал, но многие люди меня уверяли, что он нормальный человек. Я думал, что, может, он и ничего, но мне не понравилось, что сначала был принят гимн новый. Я еще собирался вам прочесть свой вариант гимна.

Потом арест Ходорковского, между прочим, первые дела. Но если бы демократические нормы соблюдались, и у президента России было бы два срока, то политика была бы совершенно другая. Потому что руководитель, который знает, что его переизберут нормальным образом, он понимает, что сейчас он пока не подвержен каким-то опасностям, а потом его спросят. Вот это очень важно.

Маленькая предыстория. Когда Путин пришел к власти, вскоре после этого возник вопрос о новом гимне. Я очень удивился, потому что считал, что гимн пока никакой не нужен, потому что для гимна должны быть какие то определенные признаки этого государства, которые должны быть отражены в этом.

В гимне должны быть три составляющие: первое, что-то надо сказать об истории, что было с этой страной хорошего; второе, чего страна достигла сегодня, и какие перспективы существуют. А дело в том, что в 2000 году я считал, что у российского государства еще нет своего лица, оно еще ни то, ни се. Страна из одного вышла — в другое не пришла. И думал сначала, что это шутка, но вижу разговоры пошли, я думал, что люди, они же..

Что такое Россия? Представления разные, одни думают, что Россия — это то, что было до революции, вот эти устои. А другие думают, что настоящая Россия — это Советская Россия, и все это — несовместимое представление людей о своей стране. Когда я услышал об этом, решил совместить несовместимое и написал гимн. Скажу вам сразу, что я его написал, напечатал текст в газете «Известия», после чего мне позвонил депутат Юшенков и спросил, могу ли я разрешить ему представить этот гимн в Государственной думе. Я ему разрешил, были такие законотворческие инициативы депутата. И в Государственной Думе, когда прочли мой текст, очень сердились.

Но это законодательная инициатива депутата, и тогда я получил 23 голоса за это.